В начале июня исполнился год с момента прихода к власти в Республике Корея президента Ли Чжэ Мёна. Этого срока уже достаточно, чтобы отделить предвыборные заявления от реального курса и сделать первые выводы о внешнеполитических приоритетах новой администрации, в том числе на российском направлении.
Главный из них состоит в том, что Россия не вошла в число государств, отношения с которыми Сеул намерен активно перестраивать в ближайшей перспективе. Агрессивной антироссийской риторики, характерной для периода правления Юн Сок Ёля, действительно стало меньше. Возобновились отдельные контакты по линии экспертов, научных центров, общественных организаций и бизнеса. Однако на уровне официальной политики принципиальных изменений не произошло. Республика Корея сохраняет санкции против России, не предпринимает заметных дипломатических инициатив и лишь в ограниченном объеме поддерживает сотрудничество там, где оно необходимо самому Сеулу.
Такой результат оказался неожиданным для тех, кто связывал приход Ли Чжэ Мёна с возможностью хотя бы частичной нормализации отношений. Однако спустя год происходящее уже трудно объяснять переходным периодом, нехваткой времени или занятостью новой администрации другими проблемами. По основным внешнеполитическим направлениям команда Ли успела расставить приоритеты и сформулировать свои подходы. Отсутствие аналогичных шагов в отношении Москвы также следует рассматривать как политический выбор.
Речь, по всей видимости, идет не о стремлении Ли Чжэ Мёна специально нанести ущерб российско-южнокорейским отношениям. Скорее Сеул провел прагматичную ревизию собственных интересов и пришел к выводу, что сохранение российского направления в замороженном состоянии пока не создает для него неприемлемых издержек. Южная Корея готова избегать открытой конфронтации с Москвой и не переходить отдельные красные линии, но не считает восстановление полноценных отношений задачей, ради которой следует расходовать значительный политический капитал или вступать в противоречие с США и европейскими партнерами. Это требует и от России собственной последовательной политики на южнокорейском направлении — не как «наказания» Сеула за неоправдавшиеся надежды, а как выработки ясных целей, имеющих самостоятельную ценность вне привязки к отношениям с КНДР.
Период обещаний и надежд
После жестко проамериканского консерватора Юн Сок Ёля представитель Демократической партии «Тобуро» Ли Чжэ Мён воспринимался в России как более удобная и компромиссная фигура. При Юне российско-южнокорейские отношения осложнялись не только из-за украинского конфликта и присоединения Сеула к западным санкциям, но и из-за резких публичных заявлений, которые порой провоцировали жесткую словесную перепалку между Москвой и Сеулом.
Никто не ожидал, что Ли Чжэ Мён откажется от военно-политического союза с США или выйдет за рамки общего курса стран Запада. Республика Корея слишком тесно связана с Соединенными Штатами в сфере безопасности, экономики и технологий. Однако определенное пространство для маневра у Сеула сохранялось.
В ходе предвыборной кампании Ли неоднократно говорил о необходимости более реалистичной дипломатии, основанной прежде всего на национальных интересах Южной Кореи. Он выступал за улучшение отношений с Китаем, возобновление диалога с Пхеньяном и поддержание контактов с Россией, одновременно подчеркивая, что союз с Вашингтоном не должен означать безоговорочного следования всем решениям США. «В центре наших национальных интересов находится союз с США и его надо укреплять, также как и взаимодействие в рамках США-РК-Япония, но также необходимо сотрудничать, торговать, поддерживать отношения и с Китаем, Россией…» - заявил он 13 мая 2025 года на предвыборном митинге в городе Тэгу.
Подобные заявления позволяли предполагать, что после смены власти Сеул как минимум попытается скорректировать российское направление: снизит уровень публичной конфронтации, восстановит политический диалог и начнет искать сферы, в которых возможно сотрудничество даже при сохранении санкционных ограничений.
Первая из этих задач была частично выполнена. Тон официальных заявлений стал сдержаннее, а количество публичных выпадов в адрес Москвы сократилось. Однако смягчение атмосферы не привело к содержательному изменению политики. Разница между администрациями Юн Сок Ёля и Ли Чжэ Мёна оказалась заметна главным образом в риторике, но значительно меньше — в практических действиях.
Год корректировки приоритетов
Ли Чжэ Мён пришел к власти в необычных условиях. Из-за импичмента Юн Сок Ёля новая администрация не получила полноценного переходного периода и была вынуждена сразу приступить к формированию правительства и решению накопившихся проблем.
Особенно напряженной была внешнеполитическая повестка. Ли и его команде досталось непростое наследство: тарифное давление Дональда Трампа, напряжённые отношения с Китаем, неопределённость с Японией, конфронтация с КНДР. Несмотря на это, за первое полугодие Ли провёл личные встречи с лидерами всех ключевых государств (кроме КНДР), включая саммит АТЭС в Кёнджу в конце октября — начале ноября 2025 года.
Первым и главным направлением, как и для любой южнокорейской администрации, стали отношения с США. Сеулу пришлось договариваться с администрацией Дональда Трампа по вопросам тарифов, торговли, инвестиций и военно-политического сотрудничества. Несмотря на давление со стороны Вашингтона, Ли Чжэ Мёну удалось в приемлемом формате определить общие рамки дальнейших отношений с главным союзником Республики Корея, наладить хороший личный контакт с президентом США и даже получить неожиданный «подарок» от Трампа – согласие США на строительство Южной Кореей собственных атомных подлодок.
Одновременно новая администрация занялась восстановлением связей с Китаем, осложнившихся при Юн Сок Ёле. На встречах с Си Цзиньпином Ли дал понять, что Южная Корея не может игнорировать обязательства перед США, но заинтересована в продолжении взаимовыгодной торговли и сотрудничества с Пекином там, где это возможно. В Китае это встретили с пониманием, выразив готовность взаимодействовать в более конструктивном ключе.
Не менее показательно развивались отношения с Японией. Несмотря на традиционно сложные связи между южнокорейскими демократами и японскими консерваторами, Ли Чжэ Мён сделал ставку на личную дипломатию и отказ от искусственного обострения спорных вопросов. В результате, вопреки ожиданиям сложностей при консервативном премьере Сакаэ Такаити, получилось едва ли не лучше всего: визиты в родные города лидеров, личная химия, договорённость расширять сотрудничество, включая военную сферу – в первую очередь в трёхстороннем формате Вашингтон – Сеул – Токио.
На северокорейском направлении добиться аналогичного результата не удалось. Предложения Сеула о диалоге были отвергнуты Пхеньяном, который продолжил исходить из концепции двух враждебных государств и демонстрировал отсутствие интереса к восстановлению межкорейских контактов. Тем не менее масштабного роста военной напряженности также не произошло.
Таким образом, за первый год Ли Чжэ Мён успел обозначить подходы практически ко всем важнейшим внешнеполитическим партнерам. Он стабилизировал отношения с США, улучшил атмосферу в связях с Китаем, избежал ожидавшегося обострения с Японией, предпринял попытки наладить диалог с КНДР и активно развивал контакты с Европой, НАТО и международными организациями.
На этом фоне особенно заметным становится российское исключение. Россия традиционно входила в число четырех крупных держав, отношениям с которыми Сеул придавал особое значение наряду с США, Китаем и Японией. Однако именно на российском направлении за год не возникло ни новой политической инициативы, ни содержательного диалога, ни хотя бы ясно сформулированной программы дальнейших действий.
С Россией сотрудничество? – Да, но потом
На российском направлении новая администрация не предприняла ничего сопоставимого с тем, что было сделано в отношениях с США, Китаем, Японией или такой инициативы, которая была проявлена Сеулом на северокорейском направлении. В сфере официальной публичной дипломатии на российском направлении Сеул сохраняет «гробовое молчание» - не состоялось ни отдельного политического диалога на высшем уровне, ни визита личного посланника, ни заметной инициативы, которая позволила бы говорить о попытке вывести отношения из нынешнего кризиса — даже на фоне неоднократных сигналов Москвы о готовности к улучшению отношений. Из редких контактов — короткая встреча глав МИД РФ и РК на полях Генассамблеи ООН в Нью-Йорке, где южнокорейский министр поднял вопрос о защите интересов корейских компаний, всё ещё работающих в России, и обошел вниманием весь комплекс двусторонних отношений в целом.
Определенные «косметические» изменения все же произошли. Сеул заметно сократил число резких публичных заявлений в адрес Москвы, возобновились контакты между экспертными и научными центрами, стало больше конференций, семинаров, визитов представителей деловых кругов. Продолжили работать посольства и генеральные консульства. Однако все это не затронуло политический уровень и не привело к пересмотру основных решений, принятых после 2022 г.
Показателен сам характер возобновившихся контактов. Южнокорейские эксперты и представители бизнеса регулярно говорят о необходимости сохранять каналы общения с Россией, не допускать окончательного разрушения связей и готовиться к возможному восстановлению сотрудничества в будущем. Однако эти заявления не выражают официальную позицию Сеула. Как правило, речь идет либо о специалистах, давно занимающихся Россией, либо о малых и средних компаниях, уже работавших на российском рынке и заинтересованных в возвращении прежних возможностей.
Крупные южнокорейские конгломераты не возобновили полноценную работу в России. Для них российский рынок сохраняет определенную привлекательность, однако не настолько значительную, чтобы идти вразрез с политической линией собственного правительства и санкционными ограничениями. Показательным стало решение Hyundai Motor не воспользоваться возможностью обратного выкупа предприятия
ООО «Хёндэ Мотор Мануфактуринг Рус» под Санкт-Петербургом, хотя компания ранее вложила в российское производство около 1 млрд долл. США.
В итоге Сеул выбрал ограниченный набор сфер, где сотрудничество с Россией остается необходимым или где поиск замены оказался бы слишком сложным и затратным. Контакты сохраняются по вопросам промысла рыбы и морепродуктов в российских водах, а также поставок топлива для южнокорейской атомной энергетики. В этих случаях юридические, финансовые и логистические решения находятся, несмотря на санкции.
Там же, где заинтересованность Сеула ниже, санкционные ограничения становятся достаточным основанием для отказа от сотрудничества. Это особенно заметно на примере прямого авиасообщения. Российская сторона предлагала различные компромиссные варианты его восстановления, однако Сеул ссылался на проблемы с платежами, страхованием и техническим обслуживанием самолетов. При этом в других, более важных для Южной Кореи сферах аналогичные препятствия удавалось обходить.
Таким образом, практический подход новой администрации можно сформулировать достаточно просто: если сотрудничество необходимо самой Южной Корее и заменить Россию сложно, контакты сохраняются; если выгода неочевидна или инициатива исходит преимущественно от Москвы, Сеул предпочитает ссылаться на санкции и откладывать решение до изменения международной обстановки.
На этом фоне положительные примеры остаются исключением. Корейские производители продуктов питания, прежде всего Paldo и Orion, продолжают успешно работать в России, получая солидную прибыль и после февраля 2022 года, в многом потому, что продукты питания формально не подпадает под санкционные ограничения. В частности, объемы продаж продукции компании Orion в России за последние шесть лет росли двузначными темпами, а совокупная выручка превысила 2 трлн вон. Только в прошлом году продажи российской "дочки" достигли 3394 млрд вон, увеличившись на 47% по сравнению с предыдущим годом. Продукция компании Paldo, в частности лапша "Доширак", стала одним из самых узнаваемых брендов на рынке РФ: ее доля продаж в несетевых магазинах достигает 54%, значительно опережая ближайших конкурентов.
Однако в целом же двусторонний товарооборот продолжает снижаться, а новых крупных инвестиционных проектов не появилось. Так, объём взаимной торговли между Российской Федерацией и Республикой Корея по итогам 2025 года достиг $10,9 млрд, снизившись по сравнению с 2024 годом на 4% и продолжив наблюдающуюся после 2022 года тенденцию к сокращению объемов. Для сравнения, в 2021 году товарооборот РФ-РК составлял почти 30 млрд. долл. – падение за четыре года почти в три раза.
Северный морской путь…если послушать Сеул, то почти без России
Особенно наглядно противоречия нынешнего курса проявились в отношении Северного морского пути. Администрация Ли Чжэ Мёна включила освоение нового маршрута в число стратегических государственных задач периода своего правления. Для Южной Кореи, обладающей крупными портами, судостроительной промышленностью и экспортно ориентированной экономикой, сокращение транспортного пути между Азией и Европой представляет очевидный интерес.
В развитии Северного морского пути заинтересована и Россия, рассматривающая его как перспективную транспортно-логистическую артерию. Казалось бы, это одно из немногих направлений, где интересы двух стран непосредственно совпадают.
Однако полноценное использование маршрута Южной Кореей невозможно без взаимодействия с Москвой. Значительная часть пути проходит через российские воды или исключительную экономическую зону России. Необходимы разрешения, информация о ледовой обстановке, ледокольное сопровождение и механизмы реагирования на возможные чрезвычайные ситуации.
Тем не менее в официальной южнокорейской риторике Северный морской путь (далее – СМП) обычно существует как бы отдельно от России. Южнокорейские чиновники подробно говорят о перспективах нового маршрута, развитии портов и испытательных рейсах, но упоминают необходимость сотрудничества с Москвой главным образом в ответ лишь на прямые вопросы журналистов, да и то чаще всего в плане заверений, что всё это не будет означать нарушения общезападных санкций в отношении Москвы. Самого слова «Россия» чиновники стараются избегать даже в привязке к СМП. Первый проход южнокорейского контейнеровоза Пусан — Роттердам через СМП стартовал 22 августа 2026 г., но и это преподносится как «накопление опыта, получение информации», а не начало полноценного партнёрства с Россией.
В результате возникает парадокс: Сеул провозглашает начало «эпохи Северного морского пути», одновременно избегая политического взаимодействия с государством, без которого реализация этой задачи технически невозможна.
Этот пример хорошо отражает общую модель южнокорейской политики. Россия признается необходимым партнером там, где без нее невозможно решить конкретную задачу, но такое сотрудничество стараются максимально деполитизировать, ограничить техническим уровнем и не связывать с общим восстановлением отношений.
Как раньше уже не будет
Спустя год отсутствие серьезных инициатив уже нельзя объяснить переходным периодом. По другим ключевым направлениям администрация Ли Чжэ Мёна успела сформировать новые подходы, провести переговоры и зафиксировать договоренности. В отношении России она фактически сохранила прежний статус-кво.
Складывается впечатление, что Сеул не считает восстановление отношений с Москвой задачей ближайшего будущего. Южнокорейское руководство, вероятно, исходит из того, что украинский конфликт, санкционный режим и противостояние России с Западом будут сохраняться еще достаточно долго. В этих условиях активные попытки изменить ситуацию воспринимаются как политически затратные и не обещающие быстрого результата.
Поэтому отношения фактически поставлены на паузу. Сеул сохраняет минимально необходимые каналы, избегает лишней конфронтации, допускает контакты экспертов и бизнеса, но не предпринимает шагов, которые могли бы быть истолкованы как начало политической нормализации.
Такой подход имеет прагматичное объяснение. Южная Корея считает, что в нынешних условиях потеряет от замораживания связей с Россией меньше, чем могла бы потерять от осложнения отношений с США и Европой. Россия остается важным государством, но не относится к числу партнеров, ради которых Сеул готов вступать в спор с главными военно-политическими и экономическими союзниками.
Это означает, что возвращения к прежней модели отношений, по крайней мере в обозримом будущем, ожидать не приходится. До 2022 г. Москва и Сеул могли развивать торговлю, инвестиции, промышленное и технологическое сотрудничество независимо от более широких геополитических разногласий. Теперь же практически любое крупное взаимодействие рассматривается через призму санкций, отношений России с КНДР и общего противостояния Москвы с Западом.
При этом сохранение нынешней линии не означает окончательного отказа Южной Кореи от сотрудничества. Скорее речь идет о расчете на то, что после изменения международной обстановки часть связей удастся восстановить. Однако Сеул пока не показывает готовности самостоятельно приближать такой момент. Он предпочитает ждать, пока основные политические препятствия будут устранены без его непосредственного участия.
Цена европейского и натовского направления
Наиболее отчетливо новый курс проявился в ходе недавних контактов Ли Чжэ Мёна с Евросоюзом и НАТО, когда он сначала совершил турне по странам Европы, а 7-8 июля принял участие в саммите Североатлантического альянса. Последнее, кстати, показало ошибочность мнения тех, кто указывал, что Ли не поехал на предыдущий саммит НАТО в 2025 г, так как в отличие от Юн Сок Ёля не намерен особо сближаться с альянсом. Просто годом ранее Ли не хватило времени – он лишь в начале июня выиграл выборы, а саммит состоялся буквально через пару недель, когда новый президент РК должен был заниматься внутренней повесткой и формированием правительства и администрации. Прошёл год – и Ли прибыл лично, сняв все вопросы и подтвердив, что курс Юн Сок Ёля (по крайней мере в этом направлении) жив и продолжается.
В Брюсселе Сеул и Евросоюз приняли совместное заявление, резко осудившее военное сотрудничество России и КНДР как «незаконное», подтвердили непризнание Северной Кореи ядерным государством и потребовали улучшения ситуации с правами человека в КНДР. Одновременно стороны запустили «партнёрство по конкурентоспособности», подписали соглашение о цифровой торговле, а НАТО Ли Чжэ МЁн предложил «Эпоху сотрудничества 2.0», подразумевающую широчайшую вовлеченность корейских компаний, компетенций, технологий в цепочках создания новых, более совершенных видов оружия.
Это решение Сеула нельзя назвать неизбежным - Ли Чжэ Мён вполне мог уклониться от жёстких формулировок в сторону Москвы. Впрочем, не стоит говорить и о желании намеренно нанести ущерб отношениям с РФ.
Для Сеула речь идет прежде всего о прагматичном выборе. Тема российско-северокорейского сотрудничества — одна из ключевых для Евросоюза, а Европа тем временем становится всё более перспективным рынком для южнокорейской оборонной промышленности: наиболее яркий пример - контракты с Польшей на десятки миллиардов долларов, крупные контракты с Норвегией, Румынией, другими государствами альянса. Республика Корея стала вторым после США по значению поставщиком оружия в европейские страны НАТО в 2021–2025 годах, обогнав Германию и Францию.
На фоне растущих в Европе опасений по поводу конкуренции со стороны корейских производителей Сеулу особенно важно сохранять благоприятный политический фон в отношениях с партнёрами, а критика России и так переживающей самый сложный за десятилетия период двусторонних связей — воспринимается в Сеуле как относительно недорогая уступка. С точки зрения южнокорейского руководства, дополнительная жесткая формулировка в совместном заявлении вряд ли радикально ухудшит и без того сложные отношения с Россией, но поможет укрепить позиции Сеула на более важном для него направлении.
При этом у Южной Кореи имеются и собственные причины негативно относиться к углублению связей между Москвой и Пхеньяном. В Сеуле российско-северокорейское военно-политическое сотрудничество воспринимают не просто как часть конфликта России с Западом, а как прямой фактор национальной безопасности. Поэтому позиция Республики Корея обусловлена не только стремлением поддержать США или Европу, но и собственным пониманием угроз.
Симметричный ответ Сеула на сближение Москвы и Пхеньяна
Расширение взаимодействия Южной Кореи с НАТО можно рассматривать и как своего рода симметричный ответ на сближение России и КНДР.
Москва неоднократно подчеркивала, что сотрудничество с Пхеньяном не направлено против Сеула и развивается на двусторонней основе. В Южной Корее подобные заверения воспринимались без особого доверия, поскольку любое укрепление военного потенциала КНДР автоматически рассматривается как потенциальная угроза.
Теперь схожую аргументацию может использовать уже Сеул. Южная Корея формально не является членом НАТО и может заявлять, что ее экспорт вооружений и технологическое сотрудничество с европейскими странами не направлены непосредственно против России. То, каким образом эти государства распорядятся приобретенными возможностями, формально находится вне зоны ответственности Республики Корея.
Однако для Москвы такое объяснение столь же малоубедительно, как для Сеула — утверждения о том, что российско-северокорейское сотрудничество не затрагивает безопасность Юга. Южная Корея объективно способствует укреплению военно-промышленного потенциала стран НАТО, которые открыто рассматривают Россию как основную угрозу.
Именно поэтому в Москве все чаще воспринимают действия Сеула не просто как коммерческую активность, а как элемент более широкого военно-политического противостояния. Так, замминистра иностранных дел РФ Андрей Руденко на встрече с послом Республики Корея Ли Сок Пэ заявил о «недопустимости превращения Республики Корея в фактическую соучастницу процесса… перевооружения НАТО, открыто провозгласившей подготовку к войне с Россией», выразив «серьёзную озабоченность усилившимся дрейфом Сеула в сторону НАТО».
Пока обе стороны стараются не переходить наиболее опасные рубежи. Южная Корея не поставляет оружие непосредственно Украине, а Россия подчеркивает, что ее сотрудничество с КНДР не направлено против Республики Корея и избегает передачи наиболее чувствительных военных технологий. Однако пространство между формальным соблюдением красных линий и фактическим участием в укреплении военных возможностей противостоящих блоков постепенно сокращается.
Осознанный выбор, а не незнание России
Особого внимания заслуживает состав внешнеполитической команды Ли Чжэ Мёна. Нынешнее руководство Республики Корея трудно обвинить в недостаточном понимании российских реалий. В отличие от большинства предыдущих южнокорейских администраций сейчас среди ближайших очень близких к президенту Ли фигур есть специалисты, обладающие многолетним опытом работы на российском направлении.
Наиболее показателен пример Ви Сон Лака — главного советника президента по внешней политике и безопасности, ранее занимавшего пост посла Республики Корея в России. По опыту работы в Москве он хорошо знаком с российской политической системой, и с историей двусторонних отношений, и с вероятной реакцией Москвы на решения Сеула, а также с подходами РФ к основным вопросам внешней политики.
Помимо Ви в окружении Ли Чжэ Мёна хватает политиков, включая экс-послов РК в РФ, которые занимают влиятельные посты в новой администрации, хорошо осведомлены о российских реалиях, но это не вылилось в какое-либо «особое» отношение Сеула к Москве.
Поэтому нынешний курс нельзя убедительно объяснить недостатком информации, влиянием случайных обстоятельств или непониманием российских интересов. Скорее речь идет о вполне осознанном выборе людей, которые знают Россию, но пришли к выводу, что в нынешних международных условиях российское направление не относится к числу главных приоритетов Южной Кореи.
Это не означает, что Сеул полностью отказался от восстановления отношений в будущем. Однако он явно не готов вкладывать значительный политический капитал в изменение нынешнего положения. Южнокорейское руководство предпочитает сохранить минимально необходимые связи и дождаться более благоприятных международных условий.
Выводы для России
Через год после прихода Ли Чжэ Мёна можно утверждать, что новая администрация определилась с российским направлением. Ее политика состоит не в активной конфронтации и не в нормализации, а в управляемом замораживании отношений. Такое состояние один из наиболее видных экспертов России по проблематике Корейского полуострова и Восточной Азии Георгий Толорая назвал «холодный мир», что хорошо отражает общую ситуацию.
Происходящее сегодня пока больше напоминает не смену стратегического курса Сеула в отношении России, а прагматичную расстановку приоритетов: на нынешнем этапе Южная Корея считает более важным извлекать выгоду из сотрудничества с Европой, НАТО, Японией, чем сохранять пространство для улучшения отношений с Москвой в краткосрочной перспективе.
Россия не исключена из внешнеполитических расчетов Сеула, но отодвинута на периферию. Сотрудничество допускается в тех сферах, где оно необходимо Южной Корее или не затрагивает санкционные ограничения. Во всех остальных случаях Сеул считает более рациональным ожидать изменения международной обстановки. Вопрос в том, окажется ли эта ставка оправданной в более долгой перспективе — постоянное присоединение к антироссийским формулировкам неизбежно накапливает политические издержки. Всё это в итоге может сказаться и на проектах, где Сеул хотел бы видеть себя – то же как развитие Северного морского пути.
Эта линия может сохраняться долго. Поэтому России также необходима собственная самостоятельная и долгосрочная концепция отношений с Республикой Корея. Она должна исходить из российских национальных интересов, содержать ясные цели и не быть лишь производной от отношений с КНДР или от общего противостояния России с Западом.
Объективно Россия и Республика Корея всё активнее дрейфуют к противостоящим друг другу лагерям. Встраиваясь — пусть и по сугубо «деловым» причинам — в военно-промышленные цепочки НАТО, Сеул объективно повышает военные возможности альянса, что в Москве будет восприниматься как угроза. Нынешнее правительство не готово переходить «красные линии» вроде поставок оружия Киеву, но постепенно приближается к ним; если позже к власти придут более антироссийски настроенные консерваторы, нынешний курс может облегчить им дальнейшее сближение с НАТО вплоть до участия в откровенно антироссийских механизмах — совместном планировании, учениях и прочем.
Отношения всё более насыщены потенциально взрывоопасными элементами, и Москве с Сеулом — при том что ни одна из сторон не заинтересована в сценарии прямого военного противостояния — стоит уже сейчас задуматься над механизмами, которые не позволят двум странам скатиться к состоянию прямых противников.
В конечном счёте дискуссия о политике Ли Чжэ Мёна неизбежно выводит к более широкому вопросу: существует ли сегодня у самой России самостоятельная и долгосрочная концепция отношений с Республикой Корея? Долгие годы Южная Корея рассматривалась Москвой как один из важнейших партнёров в Восточной Азии, тогда как северокорейское направление оставалось на периферии практической политики. Сегодня ситуация обратная: по мере углубления российско-северокорейского сотрудничества политика Москвы в отношении Сеула всё чаще воспринимается как производная от отношений с Пхеньяном и общей конфронтации с Западом.
На наш взгляд, ответом на это должно стать формирование самостоятельной, не завязанной на КНДР стратегии на южнокорейском направлении, которая могла бы опираться на несколько принципов.
Во-первых, развести политику в отношении Сеула и Пхеньяна как самостоятельные, хотя и связанные, направления. Пока корейская политика России выглядит нередко как производная от отношений с Севером, у Москвы не просматривается собственная южнокорейская повестки — есть только реакция на шаги Сеула, вызванные, в свою очередь, реакцией на российско-северокорейское сближение. Разрыв этого замкнутого круга, пусть и постепенный, — необходимое условие для формирования самостоятельной линии.
Во-вторых, удерживать и по возможности расширять «нижний этаж» сотрудничества, а не рассматривать нынешние точечные контакты (рыболовство, топливо для АЭС, научные и экспертные обмены) как второстепенные уступки Сеулу. Это та инфраструктура доверия и рабочих связей, которая при изменении санкционного контекста позволит быстрее и с меньшими издержками восстановить более широкое взаимодействие. Её стоит сознательно оберегать от эскалационной риторики даже тогда, когда официальный Сеул присоединяется к антироссийским заявлениям по другим сюжетам.
В-третьих, различать риторические издержки и реальные красные линии — и реагировать пропорционально. Совместные заявления с ЕС или НАТО, повторяющие давно известную позицию Сеула, заслуживают дипломатического реагирования, но не эскалации; напротив, конкретные шаги — поставки летального оружия Киеву, участие в планировании операций НАТО, направленных против России, — требуют куда более жёсткого и заранее обозначенного ответа, хотя бы ради того, чтобы Сеул понимал, что «прилетит» в ответ со стороны Москвы или, допустим, российско-северокорейского партнерства в сфере обороны, безопасности и технологий. Удержание этой границы позволит Москве не растрачивать репутационный и дипломатический капитал на символические поводы и сохранить рычаги давления на случай действительно значимых изменений курса Сеула.
В-четвёртых, готовить «пакет на после» — заранее проработанные, конкретные предложения по инвестициям, энергетике, транспорту (включая СМП) и промышленной кооперации, которые можно будет предложить корейскому бизнесу и правительству сразу, как только откроется окно для смягчения санкций, сделав акцент на тех сферах и направлениях, где это представляет интерес для России. Судя по всему, южнокорейские компании не отказались от интереса к российскому рынку, а лишь заморозили его в ожидании политических сигналов — и та сторона, которая первой предложит наиболее проработанные условия, получит преимущество перед конкурентами.
В-пятых, инвестировать в экспертный и общественный трек (track 2) как в самостоятельный канал, а не довесок к официальной дипломатии. Разрыв между настроем южнокорейского экспертного сообщества и позицией правительства РК, о котором говорилось выше, — ресурс, который сегодня используется слабо. Регулярные конференции, публикации, обмены (в духе тех же двух- или трёхсторонних (с участием ещё и Китая) форумов способны поддерживать канал идей и личных связей даже тогда, когда официальный диалог заморожен, и создать задел для более быстрого восстановления отношений, когда изменится политическая конъюнктура.
Наконец, стоит трезво принять, что при нынешней администрации Ли Чжэ Мёна прорыва в отношениях ждать не приходится, а значит, разумной целью на ближайшие годы является не форсированное потепление, а управляемая пусть и «замороженная» стабильность: сохранение накопленной за десятилетия инфраструктуры связей, недопущение её полного разрушения и подготовка условий для более активной фазы сотрудничества, когда для неё созреют внешние обстоятельства.
Какой Россия видит Южную Корею через пять–десять лет — временным оппонентом, с которым отношения автоматически восстановятся после изменения международной обстановки, потенциальным экономическим партнёром или самостоятельным игроком, требующим отдельной стратегии независимо от состояния отношений с КНДР? Ответ на этот вопрос важен не только для оценки политики администрации Ли, но и для выработки более целостной и самостоятельной российской стратегии на корейском направлении.
Как видится, главной задачей должно стать не возвращение к прежней модели отношений любой ценой, а предотвращение их необратимого превращения в отношения двух противников. У России и Республики Корея нет территориальных споров, фундаментальных исторических конфликтов или естественных причин для взаимной вражды. Нынешнее охлаждение вызвано прежде всего более широким геополитическим противостоянием.
В долгосрочной перспективе ни одной из сторон невыгодно, чтобы Республика Корея стала для России своего рода «новой Польшей» или странами Балтии в Восточной Азии, а Россия превратилась в восприятии южнокорейской элиты в аналог КНДР — постоянный и исключительно военный источник угрозы.
Даже если быстрое восстановление партнерства сейчас невозможно, Москве и Сеулу следует сохранить механизмы, которые не позволят им перейти от политического отчуждения к прямому антагонизму. Иначе временный кризис, возникший под воздействием внешних обстоятельств, рискует превратиться в устойчивую структуру отношений на десятилетия.
Автор: Олег Кирьянов
Примечание:
Данная статья является отражением личных взглядов автора и может отличаться от точки зрения ARRC.
Об аналитическом ресурсе Asia Risk Research Center
Asia Risk Research Center специализируется на изучении общественно-политической и торгово-экономической ситуации в Восточной Азии, предоставлении консалтинговых услуг и аналитических исследований. География наших проектов охватывает обширный регион Восточной Азии, включая Корейский полуостров (Южная и Северная Корея), Китай, государства Юго-Восточной Азии (Вьетнам, Филиппины, Сингапур, Индонезия, Мьянма, Таиланд), Океании (Австралия, Новая Зеландия) и другие.
Главный фокус нашей работы сосредоточен на Корейском полуострове (как южной части – Республика Корея, так и северной - КНДР), однако мы также активно занимаемся вопросами, затрагивающими взаимоотношения этих государств с другими странами.
